Постскриптум до востребования

Другому

То, что было написано мною намедни, я демонстративно сжёг перед прошлогодними черновиками, – в отместку черновикам завтрашнего дня. Писать только черновиками я расхотел сразу же, как научился читать чужие письма, которые получал раз в неделю на имя своего съехавшего соседа. Пока он жил со мною через стенку, я часто жаловался ему на то, чтобы он не мешал мне читать вслух его письма, написанные мною и адресованные ему. Когда он покинул свою комнату навсегда, письма продолжали приходить на его абонентский ящик, потому что я так и не смог вовремя остановиться. Теперь я читаю их всё больше про себя, а бывает, что и вовсе не читаю, переправляя обратно на свой же адрес. То обстоятельство, что я пишу письма самому себе, не раз отрезвляло мне голову, – пока сосед был рядом за стенкой – письма приходили своевременно, – не то, что нынче – почти все отправляемые мною письма задерживаются в пути, вероятно, нападая на следы его увеличивающегося расстояния от меня. Его единственную вину передо мной – позабыл оставить свой новый адрес – я искупил тем, что отправляю адресованные ему письма на собственный адрес, обрекая их на невостребованность, – вменяя им их невостребованность, – просрочивая их постскриптумы на невостребованность вперёд. Однажды он попробовал написать мне ответное письмо, поспорив с собой на очередное письмо, не написанное мною. Трогательный малый проиграл ещё до почтового ящика – я успел перехватить его письмо раньше почтальона; с усмешкой в руках изменил адрес и отправил ему же до востребования. Это письмо я так и не осмелился получить. Не осмелился получить его и мой сосед. Письмо по-прежнему лежит в его абонентском ящике нетронутым.
С тех пор как мой сосед отбыл за границу, я сдал свои воспоминания в ломбард забвения, – мои мысли заросли его ностальгией о нашем совместном проживании, разделённом “Стеной” из прочитанного Сартра. Слог моих посланий изменился на неузнаваемость. Бумага стала настолько прозрачной, насколько сегодня качественно изготовление симпатических чернил. Ещё не придуман почерк симпатической кровью из носа, а в продаже уже имеется настоящий симпатический ластик. Но я им не пользуюсь, потому что придерживаюсь симпатической палимпсестности письма и мысли. Мои руки опорожнены автографическим стилем – я подписываю собственные письма, чтобы впоследствии прочитать их как переадресованные. Мне хотелось бы немного повременить с отправкой письма своему соседу, адрес которого содержался на его поздравительной открытке тому господину, что жил напротив, но недавно куда-то съехал, так и не дождавшись моего извинения, – но теперь боюсь, что и этого не случится, – я сжёг открытку сразу же по прочтении. Моя ревность к эпистолярному жанру пересилила желание связаться с бывшим соседом, больше напоминавшим тайного друга при неразделённой дружбе, чем при неразделённом соседстве. Эпистолярное одиночество гложет мои руки на письме так, что я начинаю почти каждое письмо с постскриптума, – с подстрочника распоясавшихся мыслей, перебивающих в темп прочтения ненаписанного. Вероятно, мне следует поторопиться с ответом на его ненаписанное письмо – письмо, которое он не захотел написать ни мне, ни себе, однако я надеюсь, что мне улыбнётся удача, и я отсрочу наш окончательный разрыв. Помнится, что, когда он стремительно попрощался со мной, шаркнув чемоданом об стенку, я кинул ему вослед обещание не забывать писать, – последнее слово в напоминание о крепких товарищеских узах.
Всё свободное от ностальгии время я продолжаю стимулировать своё мастерство, набивая руку о приступы эпистолярной лихорадки. В моём распоряжении превосходные образцы классики – исторические и литературные переписки, теория жанра, архивные материалы, – с их помощью я собираюсь издать своё малое эпистолярное собрание. Мой опыт безответного общения с самим собой скрашивают белые больничные стены, до аналогии напоминающие чистые листы бумаги. Под конец рассказа их скопилось так много, что это вынудило меня воспользоваться возникшей передышкой и сжечь их раньше рукописей, – перед ненаписанными письмами моему бывшему соседу. На днях я переписал одно из этих посланий, чтобы подновить стиль, едва стоивший мне неразделённой дружбы.